Про Ивана Кнопкина (Лавочка)

Однажды, возвращаясь домой из булочной, Иван Кнопкин проходил мимо соседнего подъезда, где случайно обратил внимание на старую лавочку, стоящую возле   входной двери.

Это была самая обыкновенная и ничем с виду не примечательная лавочка, какие обычно располагаются почти возле каждого подъезда. Как правило, в тёплую погоду на таких лавочках сидят бабульки и обсуждают последние новости. Однако сегодня, несмотря на довольно не плохую погоду, лавочка оказалась пуста, если конечно не считать двух, не по весеннему жирных воробьёв, прыгающих по ней и клюющих кем-то случайно рассыпанные чипсы.

И в тот момент, когда взгляд Ивана коснулся лавочки, его почему-то непреодолимо потянуло подойти к ней и непременно дотронуться.

Иван подошёл поближе и внимательно посмотрел на лавочку со стороны. Лавка оказалась самой обыкновенной: три доски одинаковой длинны, ровно отпиленных с двух сторон, да две железные ножки вмонтированные в бетонный пол подъездного крыльца. Вот и вся конструкция. Ничего особенного. Ничего такого, что могло бы привлечь, или хотя бы остановить взгляд.

Но Кнопкин стоял напротив и не мог отвернуться, не мог уйти прочь. Вроде бы всё было понятно, но всё-таки что-то было не так. Но что?

Иван подошёл ещё ближе, нагнулся и посмотрел под лавку.

Несколько недокуренных сигарет, пара спичек, мятая пачка от тех самых чипсов, что так аппетитно клевали воробьи, да целый ворох шелухи от семечек. И больше ничего.

Иван поднял взгляд чуть выше.

Свежая краска густо намазанная на старые доски свисала снизу пухлыми каплями, отслаиваясь местами от уличной сырости. Ржавые гнутые гвозди были грубо загнуты изнутри, но продолжали угрожающе торчать и пытаться зацепить свисающие в лавки полы длинных пальто. На одном из этих гвоздей, Кнопкин даже заметил свежевыдранный пух, напоминающий небольшой клок кошачьей шерсти.

— И что я здесь делаю, под этой лавкой? — иронически спрашивал сам себя Кнопкин, — вот, должно быть, я странно выгляжу со стороны. Вроде бы шёл, шёл, молодой человек, в костюме, галстуке и с портфелем в руках, а потом раз, и под лавку смотрит. Да уж, наверняка я весьма нелепо выгляжу. Нужно вылазить, нужно срочно вылазить из-под лавки.

С этими словами Иван поднял голову вверх и привстал. И только теперь, он смог заметить, что на противоположном конце лавки, прямо посередине центральной доски, ножом, глубоко вырезана надпись: «Кнопкин – дурак!».

В следующую секунду внутри у Кнопкина всё похолодело. В его душе поднялась буря негодования и священной ярости. Теперь Кнопкину казалось, что весь подъезд, нет, даже весь дом видел эту надпись и многократно читал её. Конечно. Ведь Иван знал, как могут приставать и внедряться в сознание эти нелепые надписи не лавках, на стенах лифта, на потолке, да где угодно, лишь бы человек видел эту надпись ежедневно, пребывая в печали и радости, в раздражении и покое. Каждый день, изо дня в день, заходя в подъезд, люди могли видеть и обязательно видели эту надпись. Они читали и запоминали её. Она насквозь пропитала сознание всех этих людей и теперь фамилия Кнопкин, наверняка вызывает у них стойкую ассоциация: «Кнопкин – дурак!».

Нет, этого нельзя так оставлять, — быстро соображал про себя Кнопкин, нужно срочно что-то предпринимать. Предпринимать немедленно и обязательно что-то радикальное. Но, что? Закрасить этот позор не получится, надпись вырезана на доске. Зачеркнуть тоже. Но что же делать? Заклеить бумагой? Ненадёжно. Вырезать что-то ножом, чтобы не было заметно? Нет, всё равно можно будет разобрать. Да и все помнить будут, что там было на самом деле. Нет, нет, нужно что-то иное. Но что?

Кнопкин в растерянности стоял около лавки и не мог определиться.

И вдруг, на противоположной стороне тротуара, он увидел оставленный дворниками ледоруб, которым каждый день они раскалывают наледи внутри клумб. Кнопкин поставил на бетонный пол свой портфель, подошёл к ледорубу и оглядевшись по сторонам взял его.

Теперь, Кнопки представлял из себя грозное оружие возмездия. твёрдо и уверенно он подходил к лавочке. И когда он уже подошёл совсем вплотную, дверь подъезда неожиданно открылась и на улицу вышла одинокая бабуля, которая не мешкая и не обращая на Кнопкина никакого внимания, подошла к лавке и уселась на неё, при чём учелась прямо на надпись.

Иван чуть не взревел от негодования.

— Бабуля! — крикнул он во весь голос, словно бы хотел уничтожить именно её.

От такого пронзительного крика у себя за спиной, бабуля встрепенулась и вскочила на ноги.

— Ты, что, сынок, — завопила она что есть мочи, — ты что родненький, — закричала она увидев перекошенное от гнева лицо Кнопкина, который к тому же угрожающе держал в обеих руках сверкающий на солнце ледоруб.

— Посторонись! — властно приказал бабуле Кнопкин и сделал решительный шаг ей навстречу.

Бабушка ринулась назад и прижалась спиной к двери.

Кнопкин подошёл к лавке и со всей силы воткнул острие ледоруба между двумя досками лавки, после чего, ожесточённо всем весом своего тела, опустил длинную часть ледоруба вниз.

Доска хрустнула. От неё тут же отломились несколько крупны щепок, которые сразу разлетелись в разные стороны.

— Так что же ты делаешь, родненький, — взмолилась бабуля, — что же ты окаянный делаешь-то?

Но Кнопкин ничего не отвечал. Он был поглощён своей местью. Раз за  разом он поднимал и опускал ледоруб, вонзая его в деревянную плоть беззащитной лавки, круша и разрывая на куски старые доски, ломая их и уничтожая.

Выламываемые доски трещали, старые гвозди. вырванные из деревянной плоти, со звоном падали на бетонный пол. По лицу Кнопкина начали течь крупные капли пота.

— Господи Иисусе, Господи Иисусе, — вслух твердила перепуганная бабуля и активно крестилась.

Ещё один удар, затем ещё и ещё. И вот, наконец, лавка сдалась. Деревянное тело не выдержало сумасшедшей атаки металла. Вначале доска лопнула в том месте, где она была прикручена к железной стойке, а затем, она оторвалась полностью.

Поставив в сторону ледоруб, Кнопкин с остервенением оторвал её окончательно, поставил одним концом на ступени, другим на асфальт и прыгнул на неё сверху.

Доска хрустнула и разломилась надвое, как раз на том месте, где когда-то было написано слово «дурак».

— Так-то оно лучше будет, — облегчённо произнёс Кнопкин, — так-то оно намного лучше.

Произнеся эти победные слова, Иван поднял с земли переломанную доску и смачно швырнул её в мусорный контейнер. Доска плюхнулась в контейнер настолько удачно, что её даже было не видно. Затем Иван поднял свой рабочий портфель, отряхнулся и как ни в чём не бывало, проследовал до соседнего подъезда, где открыл дверь и довольный шагнул внутрь.

А насмерть перепуганная бабуля, так ничего и не поняв, осторожно подошла ближе, смахнула с двух уцелевших досок многочисленные щепки и очень осторожно, чтобы не упасть, присела на самый краешек развороченной лавочки.

Читайте серию рассказов «Про Ивана Кнопкина»

Продолжение следует…

©Сергей Богатков, 2010